Я бросился обратно в гостиную, но Анжелы там уже не было, ее кресло пустовало. Я окликнул ее и не услышал ответа.
Наконец я нашел Анжелу в кабинете Зиллейби. Пол комнаты был усыпан битым стеклом. Одна портьера сорвалась с карниза и теперь валялась на софе. Часть семейных реликвий Зиллейби слетела с каминной полки и рассыпалась по решетке. Анжела полулежала в кресле за столом, лицо и обнаженные руки покоились на кожаной обивке стола. Она не подняла головы, когда я вошел.
Сквозь открытую дверь и выбитые стекла врывался сквозняк. Он подхватил листок бумаги, лежавший на столе около руки Анжелы, и смел его на пол.
Это было письмо, написанное характерным заостренным почерком Зиллейби. Читать его не было нужды. Все стало ясным, еще когда я увидел красно-белое зарево в той стороне, где лежал Грейндж. Тогда же я вспомнил и тяжелый ящик, в котором, как я думал, находились магнитофон и прочее оборудование. Да и не мне это письмо предназначалось. Когда я положил его обратно рядом с рукой Анжелы, мой взгляд лишь случайно вырвал из середины несколько строк:
«…доктор скажет тебе, что это вопрос всего лишь нескольких недель или месяцев. Поэтому не надо горевать, моя любовь… А что касается прочего, что ж, мы слишком долго жили в прекрасном саду и начисто забыли прописные истины борьбы за существование. Было ведь сказано: „Si fueris Romae, romani vivito more“[23]. Это очень разумная мысль, но есть и еще более точное изречение для выражения того же самого: „С волками жить — по-волчьи выть“».
Кракен пробуждается
(пер. с англ. А. Захаренкова)
Огромный айсберг, выброшенный на мель приливом, прочно стоял на дне. Холодные волны Атлантического океана разбивались о него, как о скалу, взметая в воздух тучи брызг.
Ослепительные белые утесы на фоне иссиня-черной воды: они были повсюду. Я невольно залюбовался. Мне показалось, что в то утро их было гораздо больше, чем обычно. Ледяные глыбы поменьше плавно раскачивались на волнах, ветер и течение медленно относили их к проливу.
— Думаю, — сказал я, — мне стоит написать… отчет.
— Ты хочешь сказать — книгу? — поправила Филлис, не отрывая взгляда от океана.
— Книгу?! Вряд ли из этого выйдет нечто в коленкоровом переплете, но, пожалуй, ты права, действительно книгу, — согласился я.
— Книга — всегда книга, даже если никто, кроме автора и его жены, никогда ее не прочтет.
— Все-таки не исключено, что кто-нибудь когда-нибудь и прочтет. Я чувствую, мне следует взяться за перо, ведь мы с тобой знаем о случившемся больше, чем кто другой. Есть, конечно, специалисты в своей узкой области более компетентные, но в целом общую картину мы можем описать куда лучше.
— Без ссылок на документы?
— Если хоть кто-нибудь прочитает книгу и она его заинтересует, он без труда отыщет необходимую документацию, то есть все, что от нее осталось. Я лишь опишу события, как они представляются мне… нам, — поправился я.
— Если рассматривать что-то одновременно с двух точек зрения, ничего путного не получится, — резонно заметила Филлис и плотнее запахнулась в пальто.
Ее дыхание становилось белым облачком пара на холодном воздухе. Мы любовались айсбергами. Их было не счесть сколько, самые дальние угадывались только по белоснежной пене разбивающихся о них волн.
— Книга поможет нам скоротать зиму, — предположила Филлис, — а потом, когда настанет весна, может быть… С чего ты хочешь начать?
— Не знаю, еще не думал об этом, — признался я.
— Мне кажется, тебе стоит начать с той ночи на борту «Джиневры», когда мы увидели…
— Но, дорогая, — возразил я, — еще никто не доказал, что эти явления взаимосвязаны.
— Если ты собираешься подыскивать всему доказательства, то лучше не берись совсем.
— Я начну с первого погружения.
Филлис покачала головой:
— Если читатель опустит что-либо несущественное — это полбеды. Много хуже, если нечто важное опустишь ты сам.
Я насупился.
— Да, я никогда не был убежден, что те болиды… Но, черт возьми, слово «совпадение» и существует потому, что в самом деле существуют совпадения.
— Вот так и напиши. Только начни с «Джиневры».
— Ладно, — уступил я. — Глава первая «Любопытный феномен».
— Милый, мы живем не в девятнадцатом веке! Я бы на твоем месте разделила книгу на три Фазы. Фаза первая…
— Дорогая, чья это будет книга?
— Конечно, твоя, милый.
— Значит ли это, что она будет принадлежать мне больше, чем моя жизнь с тех пор, как я встретил тебя?
— Да, милый. Итак, Фаза первая… Ой, посмотри скорей!
Громадная льдина, подточенная водой, откололась от айсберга и, тяжело описав в воздухе дугу, со всего размаху обрушилась в воду, взметнув к небу миллионы сверкающих брызг. Продолжая по инерции вращение, она на какое-то мгновение замерла почти горизонтально и качнулась назад, оставляя за собой искрящийся водяной шлейф. Мы как зачарованные смотрели на затухающие колебания этого гигантского маятника, пока льдина не успокоилась, выставив на обозрение миру другую свою грань.
Филлис вернулась к разговору.
— Первая Фаза, — начала она уверенно — и вдруг остановилась. — Нет, в начале нужен эпиграф — на целую страницу, отражающий самую суть.
— Пожалуй, — согласился я. — Думаю…
Филлис замотала головой:
— Подожди… сейчас… Вспомнила! Эмили Петифел! Ты о ней, вероятно, никогда и не слышал…
— Совершенно верно, — вставил я. — Мне хотелось бы…
— Это из «Розовой Книги Детства». Вот послушай. — И Филлис, вынув руку из кармана, продекламировала.
— Слишком длинно, дорогая, и, прости, немного не по теме.
— Да, но последние две строчки, Майк, вот эти:
Но что это, мама, ответь мне скорее,Из моря украдкой выходит на берег?
— Жаль, дорогая, и все же я должен повторить: нет.
— Ты не найдешь ничего лучшего, — обиделась она. — Ну а что у тебя?
— Я имел в виду Теннисона.
— Теннисона?! — поморщилась Филлис.
— Слушай, — сказал я и, в свою очередь, прочитал небольшой отрывок. — Конечно, это не шедевр, но ведь и Теннисон был когда-то начинающим поэтом.
— Мои две последние строчки более точны.
— По букве, но не по духу. И, кто знает, может быть, слова Теннисона в конце концов окажутся истиной.
Мы еще немного поспорили, однако я так считаю: книга моя, а Филлис, если захочет, может написать свою.
Под громоподобными волнамиБездонного моря, на дне морскомСпит Кракен[24], не потревоженный снами,Древним, как море, сном.Тысячелетнего века и весаОгромного водоросли глубинПереплелись с лучами белесыми,Солнечными над ним.На нем многослойную тень рассеялКоралловых древ неземной раскид.Спит Кракен, день ото дня жиреяНа жирных червях морских,Покуда последний огонь небесныйНе опалит Глубин, не всколыхнет вод, —Тогда восстанет он с ревом из бездныНа зрелище ангелам… и умрет.Альфред Теннисон
Фаза первая
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
